Одиночество на всех языках

«И я рад, что на свете есть расстояние более немыслимое, чем между тобой и мной»

В мире много поразительных книг. Каждая из них уникальна и проникает в подсознание, пробираясь, словно шпион, через черный коридор нашего разума, имея ключ от всех дверей. Некоторые из них плотно закрыты и ты счастлив, что не вспомнишь никогда того, что скрыто под семью замками.

Но к великому сожалению есть двери открытые, создающие сквозняк в нашем сознании, они бьются с грохотом о невидимые стены коридора - с шумом, с рокотом, а наши крики, перемешиваясь со стреляющей болью в ушах, не заглушить треском дерева и звуком падения ручки двери.

Воспоминания формируют и наполняют нас, создавая мучительно прекрасный союз со способностью осмысливать их.

Колыбель качалась где-то в северо-восточном округе столицы, но он не помнит этого. Он знает лишь то, что никогда над его крохотной постелью не стояла мама, теплыми ладонями покачивая ту самую колыбель, не пела на ночь и не читала сказок.

Его отец был военным. Его часто не бывало дома. Саша оставался в одиночестве долгое время, еще будучи ребенком то изолируясь от него, то смиренно принимая, как факт своего существования.

Однако эти годы шли ужасающе долго, они тянулись в форме вязкой субстанции. Он держал в руках свечу надежд, но капающий воск так обжигал кожу, что еле видимое пламя всякий раз приглашало его душу на танец со смертью.

Природа его одиночества говорила о том, что оно вынужденное. Несчастья преследовали его, даже если он запирался дома, глядя в безжизненно белый монитор.

Ни стыда от первой двойки, ни детской влюбленности, ни выпускного и последнего звонка в его жизни не было. Не было ничего, что смогло бы дать ему ощущение внутренней связи, нитей между ним и кем-то еще, кроме отца.

Но парадокс в том, что моменты, которые принесли счастье, одновременно с этим влекут за собой страдания. Жизнь научила его тому, что ничто не вечно кроме детских травм и обид.

Саше было [возраст стерт], когда дом и мир вокруг окончательно опустели и превратились в самую сложную борьбу - с самим собой. Один звонок подвел его к гильотине. Это был звонок от полицейского. Отец разбился на мотоцикле.

Когда я спросила его, как он думает, как закончится его жизнь, он, не задумываясь, ответил: «Разобьюсь, как отец». Он несколько раз пытался это сделать, но что-то не давало ему умереть и перестать мучиться, блуждая по коридору со связкой ключей.

Высокий, он смотрится в зеркало. Перед ним молодой парень с четким контуром лица и скулами, об которые можно порезаться. Губы пухлые, густые брови и черные, как ночь на севере, волосы. Взгляд отстраненный, словно смотрит, но не видит, как слепой, живя наощупь.

Когда в тот роковой день ему не удалось расстаться с этим миром, он понял, что смерть всегда будет сопровождать его, как тень, но никогда не заберет. В те минуты он словно знал: тень существует там, где существует солнце.

Тогда эти мысли стали проедать выход из его головы и превратились в слепое желание испытать всех вокруг. Ящик Пандоры - вот его голова. Вселенная наградила его великолепным умом, но страдавший от синдрома самозванца Саша не верил в себя.

Раз за разом возвращаясь в пустую квартиру, он задыхался, метался из стороны в сторону, ему не снились сны, но просыпался в поту, бесперебойно падая в бездну вынужденного одиночества.

Владея тремя языками, он не мог найти слов, чтобы выразить, что же он чувствует. С кем бы не вступал в разговор на любом из языков - понимания он не находил. Люди боялись черного коридора его сознания. Там пахло смертью и его слезами.

Считая себя монстром, он заколотил все входы и выходы из коридора, выбросив связку ключей меж этажей рассудка. Чтобы не потерять его, он починил мотоцикл отца и отправился на службу в морской флот.

Старшие по званию всегда хвалили его за хладнокровие, решительность и преданность делу. Но никто не видел, что внутри смелого военного жила жажда быть услышанным, быть мягче, быть кому-то нужным.

Путешествуя по миру, он искал нечто новое для себя - воспоминания, наполненные радостью, удивлением, восторгом. Но нигде не находил, оставаясь заложником злости, сменяющейся апатией и недостаточностью причин для жизни.

Он начал привыкать.

Лишь в особые дни, когда Саша взахлеб упивался поэзией Блока и Бунина, он был взволнован перед ликами любви, страха, страсти. Ничто не мешало ему чувствовать, проникаться. Поэзия нежно вела его вдоль прогнивших лестниц памяти.

Запертая, в отточенном убивать теле, душа тянулась к прекрасному, но из раза в раз била себя по рукам, осуждая каждую минуту, проведенную в желании стать счастливой.

Со временем его все же застало врасплох чувство привязанности к кому-то - дружба с совсем небольшим количеством людей выиграла войну с запечатанным темным коридором и оставила после себя щель света.

Через некоторое время настал мой черед. Мой момент со смущением ворваться в коридор и создать те воспоминания, которые озарят его мысли тем рубиновым пламенем.

В отличие от его одиночества, мое всегда было осознанным. Страх перемен, страх перед всем и перед каждым. Мои наклонности, характер, строение мысли всегда были лишь о негативном. Его грусть уничтожила мою.

О нем хочется писать стихи, снимать кино, лить слезы, слышать его запах и ощущать тепло поцелуя в лоб, накрытого его ладонью.

- А когда ты вернешься?

- Могу задержаться ради тебя, хочешь?

«Задержись внутри меня, как можно дольше. Знаешь, я так соскучилась».