руки в цепях
Иногда мне кажется, что человеческая психика - это не более чем сложный лабиринт зеркальных коридоров, где каждое отражение лишь искажает первоначальный источник света, превращая его в бесконечную игру теней и призраков прошлого. Мы все блуждаем в этой вязкой субстанции времени, отчаянно пытаясь нащупать выход или хотя бы найти кого-то, кто несет в руках факел. Подобно героям Кафки, мы заперты в абсурдности собственного существования, где самые непреодолимые стены - это те, что мы возводим вокруг себя сами.
Моя же внутренняя архитектура спроектирована безупречно, без единого изъяна. Мои руки скованы невидимыми, но от этого не менее тяжелыми цепями, и я слишком хорошо знаю, чье имя выгравировано на каждом холодном звене. Из-за тебя эта тщательно выстроенная, но хрупкая конструкция дала окончательный сбой: я потерял способность к нормальному сну, этому милосердному, спасительному ежедневному небытию, которое раньше давало передышку. Ночи превратились в изматывающую пытку. Я лежу в темноте, глядя в потолок, и слушаю, как звуки городской тишины, шум проезжающих машин и гул ночного Лиссабона проникают в каждую клетку моего тела. Слезы на щеках - это больше не поэтическая метафора из прочитанных когда-то книг, а горький, обжигающий факт, повторяющийся из раза в раз, словно заезженная пластинка. И, не в силах вынести тяжесть собственного выбора, я упрямо продолжаю винить во всем тебя, делая из тебя призрака, который не дает мне покоя.
Я, словно обезумевший демиург, создал для тебя целый мир. Спрятанный глубоко в лабиринтах моего мозга, это был идеальный, неприкосновенный конструкт, утопия, сотканная из иллюзий. В нем существовали только мы двое, надежно изолированные от холодной энтропии и жестокости реального мира. Там не было ни боли, ни предательства, ни фатальных ошибок. Я писал о нас, скрупулезно выстраивал защитные бастионы из слов, надежд и образов, но, увы, их безжалостно снес и унес в звенящую пустоту мой собственный безответный крик. Это мой личный Солярис, материализовавший фантомы, с которыми теперь невозможно ни жить, ни расстаться, но которые постоянно требуют к себе внимания, высасывая последние остатки сил.
Я живу в бесконечном, изматывающем режиме ожидания. Я всегда настороже, словно натянутая струна. Я прислушиваюсь к каждому вздоху, каждому взгляду в надежде уловить один-единственный вопрос, брошенный кем-то не из вежливости, а из искреннего участия: "У тебя что-то случилось? Все хорошо? Ты как?". Но злой парадокс заключается в том, что когда этот вопрос наконец звучит, мгновенно срабатывает выработанная годами автоматическая защита. "Все нормально", - привычно отвечаю я, натягивая на лицо маску спокойствия, наглухо закрывая все двери, опуская решетки и обрывая мосты. Я добровольно остаюсь в своей осажденной крепости.
И сразу после этого я превращаюсь в идеального, всепрощающего слушателя. Я буду часами, не перебивая, впитывать их чужие проблемы, мелкие переживания, хаотичные и путаные мысли. Я стану для них путеводным компасом, психоаналитиком, жилеткой для слез. Я помогу всем, чем смогу, подскажу, дам нужное направление или подарю идею, внезапно вспыхнувшую в моем воспаленном, уставшем сознании. Я щедро, без остатка, раздаю то тепло, которого самому отчаянно не хватает, пытаясь через помощь другим заполнить зияющую дыру внутри себя.
Но никогда, ни при каких обстоятельствах, я не поступлю так же для самого себя. Мой разум, способный хладнокровно распутать чужие сложнейшие жизненные узлы, замирает в параличе, когда дело касается меня. Я могу спасти кого угодно, но я никогда не смогу помочь сам себе. И в этом холодном, расчетливом осознании собственной абсолютной беспомощности всё ещё теплится, отказываясь умирать, иррациональная, глупая надежда на то, что однажды кто-то просто не поверит моему привычному "все нормально". Кто-то, кто увидит сквозь броню и просто останется рядом, не задавая лишних вопросов.
Ведь даже самому закрытому человеку, прячущемуся за неприступными стенами своей гордости и интеллекта, иногда просто нужно, чтобы кто-то молча держал его за руку в темноте, не давая окончательно раствориться в этом лабиринте.